Социальная деятельность как система

В соответствующих документах последнего времени постоянно подчеркивается необходимость развития марксистско-ленинской философии как органического компонента духовной культуры общества, важного фактора формирования мировоззрения миллионов и миллионов людей, наиболее общей методологии научного познания. Видное место среди философских исследований занимают исследования в области исторического материализма “как науки об общих законах развития общества, общесоциологической теории марксизма, как методологии познания социальных явлений и революционного преобразования мира”.

Семидесятые годы характеризовались значительной активизацией усилий советских ученых в разработке философско-социологической проблематики. За истекший период “существенно пополнился арсенал категорий и понятий исторического материализма как науки”. Развитие исторического материализма шло не только за счет возникновения новых категорий. Не меньшее значение имела дальнейшая разработка уже сложившегося категориального аппарата, уточнение содержания и взаимосвязей таких, например, категорий, как “общественное бытие” и “общественное сознание”, “экономический базис” и “политическая надстройка” и т. д. Как показал опыт недавних лет, здесь далеко не все бесспорно,— следовательно, нужны новые поиски и решения. Важным результатом была актуализация многих категорий, степень разработки которых на предшествующих этапах развития советской философии явно не соответствовала их месту в составе науки, их эвристическому потенциалу. К числу таких категорий, несомненно, относится категория социальной деятельности.

Эта категория не является новой для научного обществознания. Ее разработка осуществлялась основоположниками марксизма на протяжении всего их творчества. Огромное значение этой категории общепризнано для марксистов. “История общества невозможна без практической деятельности людей; объективные законы в обществе действуют не автоматически, а как закономерная деятельность самих людей, реализуются в борьбе передовых сил против сил отживающих, оказывающих упорное сопротивление новому, прогрессивному”.

Вместе с тем, например, на Всесоюзной теоретической конференции “Актуальные проблемы методологии общественных наук”, отмечалось следующее: “Надо признать, что социальная практика как цельная категория, выражающая социально-преобразующую деятельность, направленную на изменение общественного бытия, еще только начинает превращаться в предмет серьезных исследований”.

Конечно, сегодня внимание к проблеме деятельности значительно возросло. Можно даже сказать, что возникла своеобразная мода на употребление терминов “деятельность”, “деятельностный”, подобно тому как появилась мода на термины “методология”, “методологический”, отмеченная, в частности, В.Л. Лекторским и С.С. Швыревым, а также на термин “системный”, отмеченная В.П. Кузьминым. Мода, разумеется, не главное. Этот период принес немало новых результатов изучения деятельности в различных сферах марксистского обществознания, ибо лавинообразный рост количества публикаций по проблемам деятельности был связан и с расширением направлении ее исследования. Общая психология перестала быть своеобразной цитаделью “деятельностного подхода”, какой она фактически была на протяжении длительного периода.

Характеризуя “огромный поток литературы” по проблеме деятельности, М.Я. Ковальзон выделяет четыре направления, “выдвигающих на передний план необходимость разработки именно этой категории”. Как показывает предпринятая М.Я. Ковальзоном попытка, уже сама классификация таких исследований довольно непростая задача, ибо классификация требует введения некоторого единого основания, а имеющиеся подходы к деятельности весьма разноречивы. Не стремясь дать специальный анализ различных направлений изучения человеческой деятельности (что в настоящее время несомненно актуально), коснемся лишь вопроса о разработке наиболее общей концепции деятельности.

За истекшее десятилетие был опубликован и получил определенное признание ряд трактовок деятельности, ориентированных на выяснение ее общей природы, а на этой основе — и на вычленение ее специфических разновидностей. Одни авторы считают, что это задача философской антропологии, другие говорят о необходимости построения особой “общей теории деятельности”. По нашему мнению, разработка наиболее общей концепции социальной деятельности есть задача исторического материализма. Понятие социальной деятельности только тогда достаточно полно, глубоко и адекватно отображает действительность, когда оно вводится в единстве с основными понятиями общесоциологической теории марксизма, и прежде всего — в неразрывном единстве с понятием общественно-экономической формации.

“Марксистская философия придает принципу деятельности важнейшее методологическое значение в изучении и объяснении истории общества, социальных явлений и процессов. Собственно, исторический материализм как философско-социологическая теория и призван разрабатывать подход к объяснению деятельности людей в истории”. Такая познавательная установка требует исследования не только отдельных видов деятельности, но и разработки некоторого общего понимания деятельности. Если верно, что только “анализ социальных систем в их органической связи с деятельностью людей способен представить исторический процесс в его целостности и конкретности, то отсюда “естественно, встают вопросы, касающиеся понимания человеческой деятельности как таковой, поскольку выяснение этой проблемы в общем теоретическом плане есть необходимая методологическая предпосылка подхода к конкретным видам деятельности людей в истории”.

Между тем, еще в начале 70-х годов были основания утверждать, что “до последнего времени анализ деятельности в таком общем методологическом плане в литературе по историческому материализму почты отсутствовал”. Безусловно, в дальнейшем проблема деятельности разрабатывалась все более активно и в общесоциологическом плане, однако вряд ли будет преувеличением сказать, что и для этого периода характерен недостаток именно теоретико-социологического подхода к деятельности.

Наиболее широко, пожалуй, были распространены попытки выработать общую концепцию деятельности, осознанно или неосознанно опирающиеся на психологию. Это вполне понятно исторически, так как советская психология сегодня располагает едва ли не наиболее развитой в себе концепцией деятельности по сравнению с другими общественными дисциплинами, хотя и здесь, безусловно, имеются свои разногласия, нерешенные проблемы. Однако это именно психологическая концепция деятельности, и ее нельзя непосредственно перенести на философский уровень. Для соотнесения философской и психологической концепций деятельности нужны дополнительные методологические процедуры — как в случае движения от философии к психологии, так и в случае движения от психологии к философии. (При этом следует учесть, что видные создатели психологической концепции деятельности — и прежде всего Л.С. Выготский и С.Л. Рубинштейн — нередко выходили на философский уровень обсуждения проблемы, что обязывает в одних и тех же текстах видеть различные предметные подходы: психологический и философский.)

Когда сложные логико-методологические механизмы взаимодействия наук, изучающих одну область не учитываются, возникает путаница различных предметных подходов, ведущая в конечном счете к эклектике.

Каждую объектную область— например, определенную форму движения материи: биологическую, социальную и т. д.— изучает целый ряд наук. Среди них можно выделить более общие и более специальные. Такая иерархия различных предметных подходов объективно необходима. Только в единстве различные науки способны дать достаточно богатое, разностороннее отображение того или иного объекта, — в частности, социальной деятельности. Однако гносеологический статус различных предметных подходов к одному и тому же объекту различен. Каждая дисциплина, отталкиваясь от единой объективной реальности, строит собственную концептуальную схему и в результате вычленяет и фиксирует вполне определенную систему закономерных связей. Но даже одни и те же закономерные связи в разных научных предметах могут быть зафиксированы с разной степенью полноты, общности, конкретности и т.п. Одни научные дисциплины в рамках своих предметов фиксируют более общие характеристики, отвлекаясь от более частных, более специальных различений. Другие, наоборот, вводят различения там, где более общие науки фиксируют лишь единство и тождество. Идеальна ситуация, когда они делают это, опираясь на результаты, полученные на более общем уровне теоретического знания. В этом случае исходные общие представления развертываются детальнее, наполняются более богатым содержанием, конкретизируются, причем может иметь место как теоретическая, так и эмпирическая конкретизация. Естественно, что специальные науки могут разрабатывать свои концептуальные схемы путем конкретизации более общей концепции лишь в той степени, в какой эта более общая для данной объектной области концепция реально сформирована. Однако исторически первичен противоположный путь: движение от единичности к особенности и лишь затем к всеобщности, где закон достигает “своего последнего выражения”.

Общая концептуальная схема обычно формируется как обобщение более частных концептуальных схем и лишь затем начинает функционировать в качестве основы для создания новых и развития ранее возникших частных теоретических конструкций.

Отсутствие самых общих теоретических моделей с некоторого момента начинает существенно тормозить развитие специальных наук, затрудняя, в частности, ассимиляцию эмпирического материала. Тогда, как правило, и возникает у представителей специальных наук стремление построить теоретические модели, которые обладали бы статусом всеобщности, по крайней мере применительно к данной объектной области, а иногда и не только к ней. На наш взгляд, именно так возникли, например в биологии (Л. Берталанфи), попытки построить общую теорию систем.

Поскольку в подобных ситуациях познавательное движение идет прежде всего от тех мыслительных схем, которые накоплены в данной специальной науке, постольку подчас осуществляются чрезмерные экстраполяции и статус всеобщности придается характеристикам, специфическим лишь для более частного уровня обобщения. Так возник, например, механицизм.

Адекватное осознание произошедшей абсолютизации осложняется тем, что экстраполяции с частного предметного уровня на общий в принципе правомерны. Все дело, однако, в том, каким образом они осуществляются. Специфические особенности всякого отдельного объекта — это лишь конкретный способ существования общих закономерностей. Соответственно предмет специальной науки есть диалектическое единство общего и особенного. Каждая такая наука фиксирует именно общие закономерности, однако в том конкретном специфическом виде, в каком они выступают на уровне среза, производимого в объекте данной дисциплиной. Поэтому экстраполяция общего не только возможна, но и необходима. Но при этом общее должно быть “очищено” от специфического.

Из мыслительного материала, накопленного специальной наукой, необходимо вычленить то, что инвариантно для объекта в целом, а не только для того его уровня, который отображается специальной наукой. Но для этого необходимо, в частности, введение особых, более абстрактных понятий. Когда они сконструированы, становится ясно, что соответствующие понятия специальных наук являются их конкретизациями и спецификациями. Если же эти частные понятия переносятся на более общий уровень как таковые, без необходимой переработки их содержания, тогда и возникает смешение разнопредметных подходов.

Успехи в психологическом исследовании деятельности и сознания как ее момента, на наш взгляд, и породили стремление использовать полученные результаты для развития более общей, “самой общей” концепции деятельности. Однако действительно общая концепция деятельности объективно содержит в себе то или иное решение вопроса о соотношении материи и сознания, т. е. является философской концепцией. Поэтому когда “правила переноса” не соблюдаются, происходит психологизация собственно философских проблем.

Приведем пример. В настоящее время проблему оценок принято рассматривать на философском уровне в неразрывной связи с эмоциями. Между тем “эмоция” — это категория психологической науки. Данная категория несомненно обладает содержанием, которое должно быть представлено в рамках философского подхода. Однако это содержание должно быть редуцировано, сведено к той степени обобщения, которая присуща уровню именно философии. Определенный момент ее содержания, на наш взгляд, в абстрактно-общем виде фиксируется в категории “оценка”. (Точно так же, как другие моменты ее содержания могут быть соотнесены с другими абстрактными категориями, раскрывающими диалектику сознательного отражения в общем виде.) Оценка же — это философская категория, которая фиксирует некоторые общие характеристики процесса сознательного отражения и должна вводиться в единстве с соответствующими категориями философского уровня, в отвлечении от эмоций как таковых

Наличие конструкта “оценка” в философии позволяет психологии изучать эмоциональные оценки как модификацию, разновидность оценок вообще. Отсутствие такого конструкта порождает стремление его построить, поскольку психология постоянно имеет дело с оценками — как эмоциональными, так и рациональными. Исторически сложилось так, что в явном виде более активно изучались эмоциональные оценки. И когда возникла задача обобщения, многие исследователи стали использовать результаты психологии, не задумываясь над тем, что именно в эмоциях (и еще уже — в эмоциональных оценках) как в реальном психологическом процессе имеет общее значение для психики, а что специфично для эмоций как таковых. Соответственно, что подлежит фиксации на уровне философии, как наиболее общей науки о сознании (входящем в ее предмет в рамках оппозиции с материей), а что специфично лишь для психологической науки.

На наш взгляд, оценки и эмоции следует развести как разнопорядковые категории, фиксирующие каждая на своем предметном уровне, со своей степенью конкретности некое инвариантное содержание одного и того же объекта. Такой подход позволяет установить, что именно в эмоциональных оценках — как некоей особой разновидности оценок — инвариантно для оценок вообще, а в каких моментах категория “эмоция” отображает специфику именно эмоциональных оценок. Если это не сделано, возникает своеобразная психологизация проблемы оценок, широко распространенная сегодня в советской философской литературе. Под психологизацией, как следует из сказанного, мы понимаем неадекватное использование понятийного аппарата психологии для решения более общих задач. В результате затрудняется изучение и оценок, и эмоций, и эмоциональных оценок, ибо как оценки не сводятся к эмоциям, так и эмоции — к оценкам. Между тем для многих авторов специфика эмоций (эмоциональных оценок) заслоняет собственное содержание оценки как таковой, которая является более общей функцией психики и может осуществляться не только на эмоциональном, но и на рациональном уровне. А ведь именно рациональные, в конечном счете научно-теоретические, оценки единственно адекватное средство ориентации при решении, например, глобальных проблем современности.

Ряд подобных фактов можно продолжить. Важно, однако, подчеркнуть другое: общее понимание деятельности вырабатывается на уровне философского, философско-социологического исследования.

Поэтому сегодня чрезвычайно актуальна следующая постановка вопроса: “Особое значение приобретает анализ категории „общественно-историческая практика” в рамках исторического материализма.

В самом деле, трудно объяснить, почему категория „практика“, признаваемая одной из центральных в марксистско-ленинской философии, в своем социальном варианте не удостаивается нашего внимания и как бы выпадает из системы категорий исторического материализма. Правда, важнейшие элементы социальной практики, такие как революция, классовая борьба, функционирование политической организации общества, подробно рассматриваются и комментируются, хотя и здесь методологический аспект должен быть усилен”.

Исторический материализм способен представить социальную деятельность как сложное саморазвивающееся целое, органическую систему. Адекватной методологической основой такого исследования социальной деятельности является теория материалистической диалектики, выступающая в своем системном аспекте, который можно обозначить термином “диалектическая (генетическая) концепция систем”.

Использование принципа системности применительно к самым разнообразным объектам и процессам — одна из важнейших отличительных особенностей развития научного познания на современном этапе. В документах последнего периода неоднократно отмечалась необходимость системного, комплексного подхода к различным сферам социально-экономической и духовной жизни. В соответствии с запросами социально-исторической практики системные исследования в нашей стране быстро превратились в одно из бурно развивающихся направлений научного поиска. Быстрый рост системных исследований самым прямым образом связан с практикой коммунистического строительства.

Опыт показывает, что принципы системности имеют жизненно важное значение не только для социалистического общества: такие глобальные проблемы современности, как экологическая, сырьевая, энергетическая, продовольственная, демографическая, вообще не могут быть решены без применения системного, комплексного подхода. Как отмечает Д. М. Гвишиани, специфика системных исследований “состоит в их направленности на изучение сложных, комплексных, крупномасштабных (в том числе глобальных социально-экономических) проблем, в последовательной ориентации исследователей не только на познание существа изучаемых проблем и соответствующих объектов, но и на создание средств, позволяющих обеспечить рациональное управление этими объектами, содействовать разрешению имеющихся проблем”.

Использование системной методологии является необходимым средством решения крупных социально-экономических и политических задач современности, связанных с выработкой стратегии и тактики дальнейшего развития. Принцип системности включает возможности не только обобщения, синтеза, выявления качественного единства, но также и отображения многоаспектности, многоуровневости, внутренней различенности социальных объектов и процессов.

Эти обстоятельства и определяют особую роль исторического материализма как методологии научного познания и революционного преобразования мира, ибо “исторический материализм, помимо того, что он содержательно есть всеобщая теория общественно-исторического процесса, с методологической стороны является, несомненно, системной теорией в самом своем существе”.

Еще относительно недавно были основания утверждать, что “в имеющихся в советской литературе публикациях, посвященных системному исследованию, очень мало внимания было уделено проблеме связей этого типа исследований с комплексом социальных наук”. Сегодня системная методология все шире входит в исследования советских обществоведов. В этом процессе важную роль играет освоение методологического наследия классиков марксизма. На основе широкого использования системных представлений сегодня активно изучаются различные аспекты общественной жизни.

Среди авторов, занимающихся изучением деятельности, необходимость ее системной трактовки, пожалуй, общепризнана. Для большинства из них это результат прежде всего системного характера деятельности как объекта исследования, что требует и соответствующих средств, ибо средства познания должны соответствовать не только характеру познавательной задачи, но и опосредованно через нее содержанию объекта. Для некоторых авторов системность скорее способ видения, представления объекта, причем специфика его связывается прежде всего со спецификой познавательной задачи и характером используемых средств. С нашей точки зрения, системность науки в конечном счете определяется системностью реально существующих объектов, хотя и опосредованно через наличный уровень практики и науки, которые определяют, в частности, содержание познавательных задач.

Специфика подхода исторического материализма к проблеме деятельности состоит не в системности как таковой. Вообще говоря, каждая фундаментальная наука должна исследовать свой объект системно. Специфика исторического материализма в том, что здесь раскрываются такие системные характеристики деятельности, значение которых является всеобщим. Именно исторический материализм призван выделить в социальной деятельности такие инварианты, которые имеют место всюду, где есть социальная деятельность.

Подход исторического материализма к деятельности состоит в необходимости раскрыть наиболее общие закономерности ее возникновения, развития, воспроизводства (функционирования) и структуры.

В связи с этим возникает вопрос о месте и роли категории “социальная деятельность” в системе категорий исторического материализма. Думается, что трактовка этого вопроса в некоторых текущих публикациях и устных дискуссиях пока что не лишена известных преувеличений и чрезмерного энтузиазма, характерных для периода “первоначального освоения”. Нечто подобное произошло в кибернетике, с той разницей, что кибернетика поставила ряд новых проблем, а в историческом материализме речь идет прежде всего об освоении классического наследия в понимании места и роли категории “социальная деятельность”. Очевидно, как реакция на вчерашнее отставание, у части философов сегодня появилась мысль о наличии в историческом материализме “деятельностного подхода”, как бы отличающегося от подхода традиционного. Однако, если иметь в виду проявления догматизма, “бездумное повторение давно известных положений”применительно, например, к категориям “общественное бытие” и “общественное сознание”, “базис” и “надстройка”, то ведь они могут иметь место и в трактовке категории “деятельность”. Точно так же категория “деятельность” сама по себе не гарантирует от спекулятивности, “схоластического теоретизирования, которое было резко осуждено на XXV съезде КПСС”,— все дело в том, как она разрабатывается. Если же иметь в виду не издержки в развитии исторического материализма, а те позитивные результаты, которые накоплены советскими исследователями, тогда тем более нелепо говорить о различии подходов. Было бы не по-хозяйски, обратившись к некоей “модной” категории, заслонить ею все другие.

Каждая категория существует не сама по себе, а только в системе, во взаимосвязи с другими категориями данной науки, поэтому разрабатывать надо систему категорий, не обрекая на забвение то одни, то другие элементы этой системы. Соответственно и разработка категории “деятельность” неотрывна от систематизации категорий исторического материализма, в том числе выяснения их взаимосвязи с самыми “традиционными” для предшествующего этапа, в частности такими, как “общественное бытие” и “общественное сознание”, “базис” и “надстройка” и т. д..

Однако и система категорий имеет свой центр, свою основу. Не является ли такой основой деятельность, по крайней мере в одной из ее модификаций? Действительно, такая точка зрения существует. Так, в целом интересной книге М. А. Булатова высказан тезис, с которым, на наш взгляд, нельзя согласиться. Диалектический материализм этот автор считает “философским учением о познавательной деятельности, а исторический — теорией деятельности практической”. Как известно, Маркс и Энгельс “вводят критерий практики в основу теории познания материализма”. Следовательно, нет диалектико-материалистического учения о познавательной деятельности без включения в него категории “практика”. Конечно, можно трактовать это как проявление взаимопроникновения диалектического и исторического материализма. Но тогда онтология оказывается гораздо сложнее, чем это зафиксировано в процитированной формулировке.

Возникают и другие трудности,— например, в рамки такой онтологической схемы не попадает многообразие видов духовной деятельности. Так, художественная деятельность не является практической и вместе с тем, хотя и включает в себя момент познания, несводима лишь к познавательной. Думается, все это результат того, что членение деятельности на виды — слишком частный уровень теории, чтобы выступать в качестве онтологической схемы исторического материализма. Чтобы ничего “не упустить”, надо либо развернуть перечисление видов деятельности, либо задать то целое, в составе которого они существуют. При этом если дать просто перечисление, то возникает рядоположенность. А если задать субординацию видов деятельности, то возникает более сложная конструкция, несводимая к видам деятельности, как всякое целое несводимо к элементам.

Важны не просто виды деятельности сами по себе. Не менее важны их связи: субординация, взаимопроникновение, взаимообусловленность. Деятельность не существует как таковая, а только в виде общественных отношений. В свою очередь, общественные отношения существуют лишь в сложной качественно-специфической системе, какой является общественно-экономическая формация. Отвлечение от этих фундаментальных обстоятельств в онтологическом представлении исторического материализма, на наш взгляд, неправомерно. Такое отвлечение и возможно, и необходимо, когда целое уже задано, и, например, познавательная деятельность рассматривается как относительно обособленный момент этого целого. Когда же целое первоначально не задано, становится неминуемым весь комплекс последствий, связанных с неполнотой выделения системы.

Отдельные виды деятельности элементарны, т. е. не могут существовать иначе, чем в составе определенного целого. Критерий элементарности как в социальной, так и физической и других формах движения материи состоит не в простоте, а в том, что данное образование не может существовать самостоятельно, т. е. не быть элементом соответствующей системы.

Если же не выделять отдельные виды деятельности, а говорить о деятельности вообще, то такая онтология в силу своей абстрактности окажется бессодержательной. Категория “деятельность вообще”, как мы пытаемся показать далее, нужна, однако не она определяет специфику предметного видения исторического материализма. Она лишь преходящий момент развертывания более конкретных категорий. Абстрактное представление деятельности необходимо, так как без него трудно увидеть инвариантность в многообразии деятельностного мира, однако на нем нельзя остановиться, не рискуя впасть в спекулятивность. Марксизм наполняет категорию “деятельность” конкретно-историческим содержанием. Одно дело деятельность как демиург, как абстракт, и другое — деятельность как система конкретных ее видов, оформленных в общественные отношения. Иерархия этих отношений, заданная на основе принципов материализма и историзма, дает общественно-экономическую формацию как основное понятие исторического материализма.

Использование категории “деятельность” было свойственно классикам марксизма всегда. Напомним лишь центральное место, занимаемое данной категорией в “Тезисах о Фейербахе”, которые Ф. Энгельс оценил как “гениальный зародыш нового мировоззрения”. Однако дальнейшее развитие доктрины как раз и состоит в развертывании, конкретизации этого зародыша, чему служит в том числе и категория деятельности.

Показать, что действительность должна быть взята “как человеческая чувственная деятельность, практика”,— шаг революционный, но это лишь первый шаг. Надо было выделить общественные отношения, как те объективные формы, в которых осуществляется практика субъектов. Надо было выработать основную идею “о естественно-историческом процессе развития общественно-экономических формаций”, что Маркс и сделал “посредством выделения из разных областей общественной жизни области экономической, посредством выделения из всех общественных отношений — отношений производственных, как основных, первоначальных, определяющих все остальные отношения”. Однако и это далеко не все: “пока это была еще только гипотеза”. Надо было проанализировать по меньшей мере одну формацию, и Маркс показывает “всю капиталистическую общественную формацию как живую”. Это и было шагом действительно решающим: “Если применение материализма к анализу и объяснению одной общественной формации дало такие блестящие результаты, то совершенно естественно, что материализм в истории становится не гипотезой уже, а научно проверенной теорией”.

Следовательно, существо дела не в практике как таковой. Если уж искать некую категорию, которая может как бы символизировать подход К. Маркса к обществу, то было бы правильнее сказать, что это формационный подход. Понятие формации достаточно полно фиксирует качественную специфику материалистического понимания истории. В цельном онтологическом представлении деятельности нельзя отвлечься от ее системности, от ее организованности в виде общественных отношений, от ее сложной внутренней дифференцированности, которая проявляется в членении общественных отношений на материальные и идеологические. Все это богатое содержание и вбирает в себя понятие общественной формации.

Итак, разрабатывать категорию деятельности следует в неразрывном единстве с такими категориями, как “формация”, “способ производства материальных благ”, “общественное бытие”, “общественное сознание” и т. д. Недостаточная степень разработки проблем социально-преобразующей деятельности значима не только сама по себе. “Такое положение ведет в какой-то мере к смещению всей субординации категорий исторического материализма, затрудняет правильное понимание взаимодействия других важнейших его категорий”.

Здесь имеет место типичная диалектическая зависимость. С одной стороны, без использования категории “деятельность” невозможно адекватное решение вопроса о субстанции социальной формы движения материи, о механизме взаимодействия материального и идеального, о диалектике общественного бытия и общественного сознания. С другой стороны, адекватное понимание деятельности само находится в прямой зависимости от достигнутой степени системности в разработке исторического материализма как целого.

Реклама: